18 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Желудкова Ольга григорьевна онколог, дети целители

«Все чудеса в онкологии — это работа врачей»

Опухоли головного мозга занимают по частоте второе место после лейкозов среди всех онкологических заболеваний у детей. Каждый год около 850 детей в России заболевают опухолью головного мозга. Лечение злокачественной опухоли продолжается не менее года, поэтому количество нуждающихся в помощи растет. Но в России все больше детей, победивших рак мозга, и помогает им в этом известный врач, доктор медицинских наук, профессор Российского Научного центра рентгенрадиологии Ольга Григорьевна Желудкова.

— Ольга Григорьевна, опухоль мозга — это болезнь нашей эпохи или она насчитывает столетия? Врачи знают, почему она возникает?

— Болезнь не связана ни с экологией, ни с правильным или неправильным питанием, и мы не можем сказать, сколько столетий насчитывает это заболевание.

Оно, к сожалению, возникает спорадически, внезапно, по неизвестной нам причине. Если говорить о причинах, то необходимо отметить, что есть небольшая группа больных, у которых имеются поломки в генах. Это больные с наследственными генетическими синдромами, при которых имеется высокий риск онкологических заболеваний, в том числе и опухолей головного мозга.

— Но складывается впечатление, что количество детей с таким диагнозом растет, и это вырисовывается просто в катастрофическую картину для России?

— Заболеваемость стабильная на все годы в мире, есть только ошибки диагностики или неправильный учет больных.

Например, существует показатель заболеваемости опухолями ЦНС у детей, он составляет 3,36 на 100 000 детского населения, и это неважно, где в США или в России. Известно, что показатель заболеваемости опухолями центральной нервной системы у детей зависит от географического расположения. В Северных районах он выше, чем на Юге, где показатель заболеваемости снижается. Цифра может быть меньше, если какой-то части больных не поставили диагнозы, и они умерли без диагноза.

— Получается, что опухоль мозга развивается, прогрессирует, однако больному не могут поставить диагноз?

— На самом деле опухоль головного мозга может протекать под маской другой болезни. Наиболее частые симптомы для опухолей головного мозга, такие как головная боль, рвота, наблюдаются при разнообразных заболеваниях, поэтому часто устанавливают неправильный диагноз. Особенно часто ставят диагноз менингита или гастроэнтерологического заболевания, и больной попадает в инфекционное или гастроэнтерологическое отделение, где лечат ошибочный диагноз длительно, что приводит к увеличению размеров опухоли и нарастанию неврологических симптомов.

У маленького ребенка, который еще ничего не говорит, до определенного времени симптомы заболевания отсутствуют и единственным проявлением болезни является увеличение окружности головы. Поэтому у маленьких пациентов диагноз часто устанавливают, когда опухоль достигает больших размеров, становясь труднодоступной для тотального удаления ее.

В настоящее время выживаемость при опухолях центральной нервной системы достигает 70 процентов, а при отдельных гистологических вариантах (герминоме) выживаемость составляет 95 процентов.

Летальные случаи у детей с опухолью ЦНС необходимо обязательно разбирать и анализировать. Мы врачи всегда настаиваем, чтобы все летальные случаи вскрывали для того, чтобы был установлен правильный диагноз. Однако не все родители согласны на вскрытие, поэтому какая-то часть опухолей мозга не диагностируется.

В результате, когда говорят, что увеличилось количество больных, это значит, что лучше стали диагностировать и все больные получают необходимое лечение.

— Правозащитники часто говорят, что, если человек заболевает в России раком, то он проходит «семь кругов ада». Это правда?

— Все зависит от региона проживания больного. В большинстве регионов РФ проводят программное лечение опухолей мозга у детей. Есть регионы, где проводят только хирургическое лечение, а дальше езжайте, куда хотите. Однако имеются регионы, где даже сложно провести полноценное обследование.

Я, как специалист в этой области, принимаю участие в организации лечения больного после хирургического лечения, консультирую пациентов, направляю на необходимые обследования и определяю программу лечения. Если нет возможности проводить лечение по месту жительства, пациент госпитализируется в один из Московских центров или в Санкт-Петербург, где занимаются лечением больных с такими заболеваниями.

В Москве — это НИИ нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко, Морозовская детская клиническая больница, Московский клинический научно-практический центр, Российский Научный центр рентгенрадиологии, ФНКЦДГОИ, НИИ детской онкологии РАМН, в Санкт-Петербурге — НИИ онкологии им. Петрова, 31 городская больница, Институт детской гематологии и трансплантологии им. Раисы Горбачевой.

Конечно, стандарта организации оказания лечебной помощи больным с различными формами онкологических заболеваний в нашей стране не существует.

Читайте также: Рак становится глобальной угрозой

В детстве еще эта проблема как-то решена, потому что детские онкологи взяли на себя лечение всех онкологических заболеваний. Если в Новосибирске прооперировали ребенка с опухолью головного мозга, а сам ребенок из Перми, нейрохирурги позвонили мне, обсудили программу лечения и пациент едет домой с планом терапии.

У нас есть кооперация онкологов, нейрохирургов, радиологов, и такой мультидисциплинарный подход позволяет осуществлять адекватное программное лечение опухолей ЦНС в самой сложной патологии.

Раньше хирург прооперировал и говорил: «Идите, облучайтесь», и было не принятно интересоваться, доходил туда пациент или не доходил. Сейчас мы — онкологи взяли на себя координацию лечения опухолей ЦНС, мы определяем план обследования и лечения, а также организуем адекватную терапию, кто-то из больных получает химиотерапию, кто-то лучевую терапию, кто-то наблюдается. То есть берем больного за ручку и ведем десять лет. У взрослых все сложнее.

— А почему вы пришли именно в область онкологии, с детьми ведь сложнее работать?

— Я с раннего детства хотела быть врачом, так как неоднократно лежала в больнице и на себе испытала отношение врачей. Хотелось изменить эту ситуацию. А профессию нейроонколога выбрала, потому что хотелось помогать детям, которые долгое время считались совершенно безнадежными. Работаю в этой области уже 20 лет.

Хочу сказать, что в последнее десятилетие ситуация кардинально изменилась. В лечении отдельных вариантов злокачественных опухолей головного мозга достигнуты прекрасные результаты. Заболевания, которые считались неизлечимыми, в настоящее время с успехом лечатся. Последние пять лет я испытываю больший энтузиазм в работе, ведь я, наконец, вижу положительные результаты.

Нельзя не сказать, что и отношения к этим безнадежным больным в обществе изменилось в целом. Огромную работу в этом направлении делают Благотворительные фонды. Фонд Константина Хабенского, с которым я активно сотрудничаю, как член экспертного совета, занимается оказанием помощи детям с опухолями головного мозга. Фонд помогает больным в организации обследования и лечения, в покупке медикаментов, в организации реабилитационных программ. Врачи и сотрудники фонда всячески поддерживают и объясняют тем семьям, с кем случилась эта беда, что ребенка с заболеванием головного мозга можно спасти. А ведь для многих семей это непосильная ноша, которая больно бьет и по бюджету, и по психологическому состоянию. Больному ребенку, которому срочно требуется лечение, дорога каждая минута, в таких ситуациях фонд помогает в первую очередь. Любая российская семья может туда обратиться.

— Теряете ли вы из виду детей, которые у вас вылечились, или как-то отслеживаете их судьбу? И скажите честно, вы, наверное, дико устаете от такой жизни?

— Мы стараемся наблюдать всех наших пациентов, никому не разрешаем пропадать, напоминаем, что необходимо вовремя приехать на обследование. Нам очень важно обследовать этих пациентов, потому что лечение может приводить к отдаленным побочным эффектам, которые также могут требовать лечения. Наша задача их вовремя выявить, и если пациент закончил лечение, он все равно требует наблюдение.

По поводу усталости, если бы у меня была возможность пережить жизнь заново, я думаю, что пошла бы по той же стезе. Вы не представляете, какое счастье, когда пациенты, уже подросшие, повзрослевшие, ко мне приходят, и я могу узнавать, как у них складывается жизнь. Это колоссальный импульс для работы! Многие дети даже забывают, что когда-то у них стоял диагноз смертельной болезни. А ведь чудес в онкологии не бывает, это все результаты самоотверженной работы российских врачей.

Дети с раком и люди, которые их лечат

По данным московского научно-исследовательского онкологического института имени П.А. Герцена в 2016 году только от злокачественных новообразований головного мозга и других отделов центральной нервной системы (ЦНС) в России умерло 282 ребенка. Корреспондент сайта VSE42.Ru встретился с авторитетными московскими специалистами Ольгой Желудковой и Шавкатом Кадыровым, чтобы выяснить, какие симптомы являются предвестниками опухоли головного мозга, какие особенности имеют детские опухоли ЦНС, и как за последние десять лет изменились технологии их лечения.

Детский онколог Ольга Желудкова более тридцати лет своей жизни посвятила лечению опухолей головного мозга. В феврале этого года она с командой опытных врачей приехала в Кемерово, чтобы поделиться опытом с сибирскими коллегами и проконсультировать маленьких пациентов. Ольга Григорьевна и ее московские коллеги прочитали лекции кузбасским онкологам, нейрохирургам, эндокринологам, педиатрам, радиотерапевтам, неврологам, эпилептологам, то есть всем, кто на разных этапах принимает участие в диагностировании и лечении опухолей головного мозга у детей, а так же занимается их реабилитацией.

Читать еще:  Опыление растений насекомыми это пример фактора – опыляемые ветром

Обычно на курсы повышения квалификации может поехать ограниченное число врачей. Но когда лучшие специалисты страны приезжают в регион, то большое количество врачей получают возможность получить информацию обо всех современных методах диагностики и лечения опухолей мозга.

– Конечно, местные специалисты все знают, протоколы, которые используются для лечения, им понятны. Но мне хотелось передать коллегам свой собственный опыт. Мне задавали конкретные вопросы, и я на них отвечала: как, когда и сколько по времени лечить пациента и т.п. Начиная лечение, медики бывают затруднены в прогнозировании ситуации. И вот этого опыта врачам бывает недостаточно. Именно поэтому мы приехали не только лекции прочитать, напомнить некоторые теоретические моменты, но и поделиться практическим наработками, – рассказала главный научный специалист Российского научного центра рентгенорадиологии Ольга Желудкова.

Естественно, встрече пациента с врачом-онкологом обычно предшествует симптоматика, которая должна насторожить как родителей, так и тех врачей, которых чаще всего посещают дети в повседневной жизни: педиатра, окулиста, невролога и т.д. Очень важно напомнить о них.

  • Опухоль головного мозга клинически проявляется периодически повторяющейся головной болью.
  • Заболевание характеризуется тошнотой и рвотой, повторяющимися по утрам.
  • Ребенка могут начать беспокоить нарушения зрения и слуха.
  • Развитие опухоли головного мозга могут сопровождать обмороки и судороги.
  • У детей младшего возраста может наблюдаться увеличение размеров головы. Именно поэтому важно детям до 1 года регулярно изменять окружность головы.

Кроме этого на опухоль ЦНС могут указывать асимметрия лица, внезапная потеря или, наоборот, набор веса, преждевременное половое развитие и его задержка, поперхивание во время глотания пищи.

– Головная боль может беспокоить ребенка раз в месяц, потом раз в неделю. Далее она появляется каждый день. А потом может быть в день 3-4 раза. Не нужно ждать, когда головная боль и рвота начнут повторяться регулярно. А если мама еще и отметит появление косоглазия или ребенок пожалуется на ухудшение зрения, то это, безусловно, симптомы с которыми нужно бежать к врачу – педиатру, неврологу, окулисту. Эти специалисты выявят проблему, назначив специальное обследование. Несмотря на то, что первичные симптомы болезни схожи с симптомами ОРЗ или кишечной инфекции, точный диагноз можно поставить на ранних стадиях, – утверждает Ольга Желудкова.

Доктор отмечает, что в ее практике были случаи, когда при появлении тревожных симптомов, родители по собственной инициативе делали ребенку магнитно-резонансную томографию (МРТ) и выявляли опухоль.

– Еще один пример. Сейчас диспансеризация спортсменов включает в себя обследование МРТ. Мы имеем ряд больных, у которых при профилактическом обследовании, была диагностирована опухоль, – поясняет Ольга Желудкова.

Помимо МРТ подтвердить или исключить диагноз можно при помощи компьютерной томографии, нейросонографии (УЗИ головного мозга), которая, кстати, должна обязательно проводиться грудным детям в родильном доме и регулярно повторяться вплоть до полугодовалого возраста.

Правда, не всегда удается поставить диагноз на раннем этапе. И, тем не менее, Ольга Желудкова смотрит с оптимизмом на любой случай и считает, что сохранить жизнь пациенту можно, даже если опухоль была диагностирована поздно.

– Существует много факторов, которые влияют на прогноз и результаты лечения. Даже наличие метастазов не ухудшает прогноз при отдельных гистологических вариантах. Я могу сказать, что все опухоли головного мозга у детей требуют лечения и лечатся, все абсолютно. Мы даже при диффузной опухоли ствола головного мозга говорим, что она требует лечения, потому что в этой, казалось бы, самой бесперспективной группе больных, у которых оперативное лечение невозможно, лучевая терапия – единственный метод, который сдерживает рост опухоли. Есть больные, у которых лучевая терапия позволила добиться длительной стабильной картины. Поэтому, в настоящее время все опухоли требуют обследования и лечения. Вот результаты лечения могут быть разными. Они зависят от множества факторов. Например, первичная диссеминированная герминома с множественными метастазами успешно лечится. И 95% больных при адекватном лечении выздоравливают. Аналогичная ситуация сейчас и с медуллобластомой. Если это вариант медуллобластомы молекулярной группы WNT, то, есть метастазы или их нет, все равно 100% пациентов с этим заболеванием излечивается. Должен быть установлен правильный гистологический диагноз. Он определяет все – прогноз и программу лечения. Все зависит от гистологического диагноза. Поэтому в нашей команде есть такой специалист по морфологической диагностике опухоли. Его работа очень важна. Сегодня есть молекулярные критерии, которые позволяют сказать, какая опухоль излечивается, а какая – нет, – объясняет Ольга Григорьевна.

К Ольге Желудковой присоединяется и кандидат медицинских наук, врач-нейрохирург Национального медицинского исследовательского центра нейрохирургии им. Н.Н. Бурденко Шавкат Кадыров:

– Есть определенный процент неоперабельных опухолей. Но невозможность их прооперировать не зависит от времени постановки диагноза. Есть в принципе неоперабельные опухоли мозга, а есть исходно операбельные даже на поздней стадии. Хотя, конечно, встречаются запущенные случаи. Обеспечить высокое качество жизни таким пациентам не всегда удается, – говорит Шавкат Кадыров.

Однако, несмотря на то, что опухоль мозга – сложная область медицины (это заболевание, которое имеет более сотни гистологических варианта, требующих разного лечения), Ольга Желудкова утверждает, что у детей намного больше шансов вылечиться, чем у взрослых пациентов.

– Детские опухоли имеют большое разнообразие гистологической структуры, молекулярной структуры. Они более чувствительны к химиолучевой терапии. У них совсем другой спектр, отличный от взрослых. Возьмем такой серьезный диагноз, как глиобластома. Для взрослых пациентов это некурабельная опухоль (неподдающаяся излечению – прим. ред.). А у детей младшего возраста – курабельная. Причем чем младше возраст, тем лучше результаты лечения, – поясняет Ольга Желудкова.

Московские специалисты поделились и своим впечатлением о ситуации с лечением опухолей головного мозга у детей в Кузбассе.

– Сегодняшнее впечатление от Кузбасса приятное. От нейрохирургического отделения, от общения с коллегами хорошее впечатление. На фоне других регионов Кузбасс выглядит не хуже. Здесь в первую очередь имеет значение самомотивация врачей. Некоторые изъяны, в оборудовании, финансировании есть везде. Но чем больше врач сам заинтересован в результате, тем больше у него получится. И в Кузбассе с этим все в порядке, – отметил Шавкат Кадыров.

Но это что касается нейрохирургии. А вот в Областном клиническом онкологическом диспансере обнаружилась такая проблема, как отсутствие МРТ.

– В беседе с заведующим отделением я выяснила, что с магнитно-резонансной томографией есть проблема. В онкодиспансере, где находится детское онкологическое отделение, МРТ нет. И в областной клинической больнице, где находится отделение нейрохирургии, тоже МРТ нет. А ведь это основной метод диагностики, который применяется у больных с опухолями ЦНС. Конечно, пациенты имеют возможность в городе проводить это обследование, а в стационаре, где непосредственно лечатся, такой возможности нет. Наверное, это все-таки создает сложности, – рассказала Ольга Желудкова.

При этом врач высказала мнение, что в Кемерове нейрохирурги и онкологи успешно работают. В частности, эффективно оперируют опухоли с локализацией в области задней черепной ямы. На месте успешно проводится химио – и лучевая терапия.

– Могу сказать, что, наверное, большинство опухолей ЦНС могут лечиться здесь, в Кемерове. Но есть отдельные локализации, которые требуют оперативного лечения на базе федеральных клиник. Не все их оперируют. В этом случае можно поднимать вопрос об обращении в Национальный медицинский исследовательский центр нейрохирургии им. Н.Н. Бурденко, Федеральный центр нейрохирургии в Тюмени, Национальный медицинский исследовательский центр им. В.А. Алмазова в Санкт-Петербурге, где оперируют опухоли любой локализации. А что касается химио – и лучевой терапии, то они могут быть проведены в Кузбассе. Я знаю, например, что здесь стоит современный аппарат для облучения детей, – говорит Ольга Желудкова.

Как опытный нейрохирург со своей стороны Шавкат Кадыров тоже говорит о том, что многие патологии успешно лечатся на местах.

– В нейрохирургии существует пять категорий сложности операций. Уставом Минздрава патологии первой, второй и третьей категорий могут оперироваться на региональном уровне. А четвертая и пятая категории требуют более сложного вмешательства. И в том случае, если в регионе нет компетентных специалистов и условий для их проведения, то нужно ехать в головные центры. Не обязательно в Москву. Пациент волен сам выбирать, где ему лечиться. И отказать ему не могут, независимо от региона, – объясняет Шавкат Умидович.

Как сотрудник одного из наиболее авторитетных в России медицинских исследовательских центров, Шавкат Кадыров отмечает, что в какой-то степени ему и его ближайшим коллегам проще, чем врачам на местах.

– Дело в том, что к нам приходят уже диагностированные пациенты, обследованные на местах. Нам нужно думать уже, как максимально помочь. Но попасть в наши центры не проблема. То есть, если это профильный пациент, любой ребенок, из любой точки России, любого города, села, деревни, может попасть в центр нейрохирургии имени Бурденко и очень качественно пролечится. Есть определенная бюрократическая составляющая. Но она вполне разумна и быстро выполнима. У нас все достаточно пациент-ориентировано. Не нужно бояться, что вас загоняют по инстанциям, –высказывает мнение Шавкат Кадыров.

Читать еще:  Выход из декрета раньше срока как оформить

Ольга Желудкова рассказала, что в ее практике был случай, когда региональные медики сделали работу более оперативно, чем москвичи. От их действий зависела жизнь пациента, и они вовремя откликнулись и провели лечение.

– У меня был случай, когда 30 декабря московские федеральные клиники уходили на каникулы. А моему пациенту нужно было лечиться. Он не мог ждать две недели, когда все выйдут на рабочие места. Когда я позвонила в Ярославль и сказала: «Уважаемые коллеги, 31 декабря или 1 января пациенту необходимо начать химеотерапию, вы готовы? » Мне без колебаний дали положительный ответ. И 1 января ребенок начал химиотерапию. Поэтому и в регионах опухоли лечат, успешно лечат, своевременно лечат. Проблем с очередями здесь нет, – подытоживает Ольга Григорьевна.

Еще один важный аспект, который позволяет специалистам оптимистично смотреть на лечение опухолей головного мозга – это современные технологии. Благодаря их развитию, за последние десять лет можно наблюдать колоссальный прогресс в лечении онкологических заболеваний.

– Мы просто счастливы! Сегодня мы не говорим: «Нам больше нечем вас лечить». Мы всегда можем ответить: «У нас есть еще один вариант лечения». Прогресс в лечении опухолей ЦНС связан со многими факторами: улучшилась нейрохирургия. Мы можем оперировать больного с опухолью головного мозга столько раз, сколько это необходимо. Помимо химио – и лучевой терапии, у нас есть варианты таргетной терапии (медикаментозное лечение рака – прим. ред.). Мы стали диагностировать наследственные генетические синдромы, ассоциированные с опухолями ЦНС, выявлять этих пациентов, обследовать их своевременно и адекватно их лечить. И они тоже по прогнозу теперь не отличаются от обычных пациентов. Колоссальный прогресс буквально во всем. Он касается и лучевой терапии. Ранее мы не применяли повторное облучение, а теперь успешно делаем. Это касается, прежде всего, диффузных опухолей ствола головного мозга. То есть даже некурабельные опухоли мы стараемся лечить для того, чтобы продлить жизнь пациентам, – рассказывает Ольга Желудкова.

Шавкат Кадыров говорит, что сегодня в России доступны все передовые технологии, существующие в мире. Правда, пока не везде. В любом случае подход к лечению опухолей ЦНС изменился кардинально, а равно и результаты.

– Концепция полностью поменялась. Мы ушли от «мясниковства» к микронейрохирургии – высокой, хорошей, качественной. Мозг – это самое сокровенное. Любая операция на головном мозге очень тяжелая. И чем нежнее ты его оперируешь, тем больше шансов у пациента сохранить хорошее качество жизни без инвалидизации после вмешательства, – отмечает Шавкат Кадыров.

Отдельно Ольга Григорьевна говорит о применении новых препаратов, которые используются для пациентов с опухолями ЦНС. Московские специалисты стараются передать эти технологии в регионы и учить местных специалистов правильно их использовать.

– Бывает сложно в федеральном центре внедрить тот или иной препарат, незарегистрированный в нашей стране. Гораздо проще его назначать на периферии. В регионах к этому адекватно относятся, – рассказывает Ольга Желудкова.

Благодаря развитию медицины, сегодня опухоли головного мозга у детей хорошо диагностируются и успешно лечатся. Несмотря на то, что в онкодиспансерах на местах существуют проблемы с финансированием и оборудованием, врачи всеми силами стремятся «вытягивать» пациентов. И если преодолеть имеющиеся проблемы бывает крайне сложно, то хотелось бы надеяться, что новые сложности не будут связывать руки медикам, спасающим жизни.

fondpr

Благотворительный фонд «Помоги ребенку.ру»

Помощь детям с тяжелыми заболеваниями из малоимущих семей

Врачей часто демонизируют, обвиняя в цинизме, равнодушии. Иногда — за дело, но чаще — по инерции. Наверное, нам известно слишком мало положительных примеров. Сегодня мы рассказываем об одном из них — о детском враче-онкологе , Ольге Григорьевне Желудковой.
***
Когда я училась в школе, наша семья пережила страшную ситуацию: папе ошибочно поставили онкологический диагноз. И я вспоминаю, как родители переживали, как они рыдали — слово «рак» тогда воспринималось как ужасная трагедия, как конец. Но папа категорически отказывался от лечения, которое ему предлагали. Через полгода оказалось, что диагноз поставили неверный: подозревали саркому, а оказалось, что это было воспаление сустава — артрит! Тогда я еще не понимала, насколько это все серьезно. За эти полгода мы смирились, психологически примирились с тем, что близок конец. А тут не конец, а начало только оказалось!

***
В детстве я несколько раз лежала в больнице и знаю, каково там может быть. Но врачи тоже разные бывают: все зависит от характера человека, а совершенно не от профессии. Цинизм — это не поголовная характеристика, равнодушных врачей очень мало: они же понимают, что если выздоравливает пациент — это в том числе и их заслуга.

Мне кажется, что если человек сам, без подсказок решает стать врачом, то уже предрешено, что он будет хорошим врачом. Я и моя сестра — а мы близнецы — обе захотели быть врачами. Это желание было связано с болезнью отца, а когда выяснилось, что его диагноз не подтвердился — стало еще интересней.

Желание изучать медицину было настолько сильное, что мы днями и ночами готовились для поступления в институт! Поступили в первый же год, обе на факультет педиатрии. Сейчас сестра — детский реаниматолог, а я 15 лет работала педиатром, в 1989 году случайно попала в детскую онкологию и так здесь и осталась. И не могу себя представить без своей работы…

Моим учителем в онкологии был профессор Аркадий Фроимович Бухны, я во всем брала с него пример. Во-первых , он трудоголик. Он считал, что своим трудом ты можешь добиться, чего хочешь. Во-вторых , он любил экспериментировать с лечением и очень приветствовал интерес к новым разработкам, новым идеям, тактикам. И, наконец, он свою работу очень любил, всегда подолгу задерживался в больнице.

Однажды я сама оказалась на месте того врача, который поставит папе ошибочный диагноз. Точнее, диагноз я все-таки не поставила, но ошибку совершила… Я тогда только окончила институт и работала педиатром, ко мне в кабинет привели ребенка с припухлостью в области шеи. Ни о чем не задумываясь, я написала ему направление в онкоцентр на обследование. Онкология не подтвердилась, это был воспалительный процесс, но родители после сказали, что я нанесла им серьезный моральный ущерб — таким ударом для них стало направление в онкоцентр.

Страх перед онкологией велик. У моего мужа — он тоже врач — руководитель, доктор медицинских наук, в 70 лет заболела раком носоглотки. Когда я вела ее на лучевую терапию, она, профессор, меня спрашивала: «Олечка, все же скажите, пожалуйста, чем я больна?» Мне пришлось сказать ей, что у нее доброкачественная опухоль. Эта женщина прожила еще 15 лет, и так и не знала, что у нее была онкология…

Слово «рак» всегда вызывает страх, что жизнь непременно оборвется. Но, ведь это не так! Сейчас даже такие страшные опухоли, как опухоль головного мозга, лечатся, хотя я застала то время, когда такой диагноз считался приговором. В последние годы энтузиазма еще больше, потому что с каждым годом прогресс в лечении все существеннее.

Врачу надо быть тонким психологом, очень аккуратно объяснять, что с человеком происходит, чтобы он не вышел из кабинета и не выбросился тут же из окна. Ты должен объяснять ситуацию так, чтобы людям было не так страшно.

С детьми, особенно с маленькими, проще. Взрослые, когда заболевают, уходят в себя, сильно переживают, у них появляется какая-то внутренняя апатия. А ребенок заходит в кабинет, ты ему говоришь: «Привет!». Он тебе отвечает: «Привет!». Если он ответил, значит, уже есть контакт.

О диагнозе родителям своих пациентов я всегда говорю прямо — для того, чтобы они еще больше внимания уделяли ребенку, чтобы он получил все, что возможно и невозможно в этой жизни. Может быть, и только для этого. Понимаете? Ну, и потом, они должны знать всю правду. Ребенку знать правду совершенно не нужно. Это, я считаю, решение родителей: сказать или не сказать.

Врач должен сдерживать свои эмоции, как бы ни было тяжело, он обязан быть спокойным и сдержанным. Может быть, это принимают за врачебный цинизм? Не знаю. Но иначе у пациентов и их родителей могут опуститься руки.

Однажды ко мне в кабинет пришла мама с очаровательной девочкой. Просто кукла, такой чудный ребенок, что от нее невозможно глаз оторвать! И она больна серьезнейшим заболеванием… Я отвернулась, потому что слезы навернулись на глаза — я знала, что эта девочка неизлечимо больна…Мое мнение однозначное: поддерживать и вселять надежду всегда нужно, даже если ситуация серьезная. Это очень важно.

Читать еще:  Тержинан таблетки для чего назначают женщинам – неомицина сульфат нистатин преднизолона метасульфобензоат натрия тернидазол

Родителям многих моих пациентов врачи прямо говорили: «Ваш ребенок жить не будет, не тратьте силы на лечение». Я считаю, что в любом случае нужно лечить до конца. Хотя есть болезни, которые невозможно остановить. Но даже если лечение не убьет опухоль, оно остановит ее рост и, значит, продлит жизнь ребенку. А это позволит больше общаться родителям со своим ребенком. Для них же это тоже важно.

Я никогда не кричу на больных или их родственников — это мое правило. Хотя иногда, наверное, хочется и покричать, врачи — тоже люди, они могут сорваться, но я не позволяю себе повышать голос. Родители больных деток — очень ранимы, они приходят со своей серьезной жизненной ситуацией, как можно с ними конфликтовать? Иногда маму с больным ребенком бросает муж, ее выгоняют с работы — она потеряна, брошена. Так что как бы ты не устал, как бы тебе не было тяжело, все равно ты всегда должен хорошо встретить своих подопечных, подбодрить, помочь. А себя — держать в руках.

Наверное, наше главное профессиональное свойство — не верить себе до конца, все подвергать проверке. Ты как врач всегда перепроверяешь свое решение. Как наш директор говорит: «Нужно переспать с этим мнением». Тебе приходится тщательно все обдумать, взвесить, сопоставить, почитать, прежде чем принять решение в каких-то сложных, нестандартных случаях. Бывает, морфологи поставили один диагноз, ты смотришь томограммы и начинаешь сомневаться… Бывает, в каких-то сложных, редких случаях три разных учреждения ставят три разных диагноза! И как быть, как лечить? Ты должен сделать выбор, должен на чем-то остановиться… И не имеешь права ошибиться.

Врач — уязвимая профессия. Обидно и горько слышать, как нас называют убийцами, циниками. В СМИ очень мало говорят о положительных случаях, а об отрицательных — сколько угодно! Причем, в совершенно дикой интерпретации.

Не так давно был сюжет по телевидению про мальчика, который болел раком более 5 лет, но точный диагноз поставить не могли. Я в то время написала письмо в различные клиники с просьбой помочь в установлении диагноза — откликнулись немцы. В тяжелом состоянии мальчика отправили в Германию, ему неоднократно проводили биопсию образования спинного мозга и поставили диагноз, назначили химиотерапию. Но он уже так долго и тяжело болел, что химиотерапия привела к осложнениям, и он умер. Органы ребенка, с согласия родителей, были взяты на исследование, чтобы иметь возможность изучить это заболевание глубже — при жизни такое исследование невозможно. А телевидение преподало эту историю так: врачи убили мальчика, отключив его от аппарата искусственного жизнеобеспечения, и забрали все внутренние органы на эксперименты.

Такое очень обидно слышать.

Ни один врач не хотел бы ошибаться — это надо понимать.
Что касается онкологов, у нас существует кооперация врачей. Скажем, недавно мне звонил врач из Пскова, к ним в отделение реанимации поступил 7-месячный ребенок в коме. Сделали томографию, обнаружили множественные образования. И врач сразу звонит в Москву с просьбой проконсультировать ребенка. Он неравнодушен! Врачи серьезно относятся к работе, они готовы учиться — я это вижу.

Я не стесняюсь просить прощения у родителей, когда приходится расписаться в собственном бессилии — в случаях, когда излечение невозможно. Но стараюсь говорить им теплые слова, поддерживать их. Бывают такие ситуации, когда у меня тоже слезы на глаза наворачиваются. Нужные слова я всегда нахожу. Наверное, потому, что мы, онкологи, видели много родительского горя и прочувствовали его.

Дети, поборовшие онкологическое заболевание, остаются полноценными людьми — об этом надо говорить.

Раньше считалось, что после химиотерапии пациенты стерильны — у них не может быть детей. Недавно моя бывшая пациентка стала матерью. Она получила облучение всего головного и спинного мозга, и эндокринолог ей сказал: «К сожалению, у вас детей не будет». Гинекологи пугали баснями: тем, что во время беременности обязательно случится рецидив. Но все прошло благополучно, родился здоровый мальчик.

Я помню своих маленьких пациентов. Большинство. И тех, кто выздоровел, и тех, кто ушел от нас. Иногда те пациенты, которые умирают, даже в свои последние дни просят меня приехать — я приезжаю к ним на консультацию. Бывали случаи, когда я приезжала домой, чтобы побыть с родителями вместе и если нужна была какая-то помощь ребенку. Вон, на полке, стоит фотография, портретик, видите? Этот мальчик умер от неизлечимой опухоли ствола головного мозга. Мама принесла его портрет уже после его смерти, попросила, чтобы он стоял здесь, в моем кабинете. Потому что этот мальчик с радостью приходил сюда, и как-то сказал: «Мне с этой тетей хорошо»…

Дети умирают иначе, чем взрослые. У них нет подавленности, они уходят легко. Это светлая смерть. Я когда дежурила в онкоцентре на Каширке, старалась быть рядом с теми, у кого был близок конец. Дети не страдают морально. И мы делаем все, чтобы они не мучились физически. Но даже тяжелые живут надеждой, что их вылечат.

Чудес в онкологии не бывает. Хотя эта область вообще трудно предсказуема.

Например, у нас сейчас наблюдается мальчик, который болен злокачественной опухолью головного мозга. После окончания лечения через 3 года у него выявили метастазы. Мы проводили все виды терапии, которые применяются в случае рецидива, но никакого эффекта не было! И доктор, лучевой терапевт, сказал маме мальчика: «Не нужно лечить ребенка, он у Вас все равно умрет». Прошло 4 года, а этот ребенок жив! У него сохраняются изменения в спинном мозге, которые невозможно оперировать, но никакого прогрессирования нет, ребенок совершенно стабилен уже на протяжении нескольких лет. Такие случаи бывают. Я не знаю, как это объяснить…

Я верующая, и всегда верила. У нас в семье очень верующей была бабушка, это, наверное, наложило свой отпечаток. Знаете, в детстве, когда подрастаешь, начинаешь себя осознавать, что-то понимать, вера, Церковь как бы тебя и не касается — ты совершенно другим увлечен. А вот, наверное, после окончания института, когда я стала работать, стала задумываться .Хотя вера и не стала ведущим в моей жизни. Но я приветствую, когда родители моих пациентов ходят в церковь. У нас еще с 1990-х годов есть храм в больнице. На службы ходят многие родители. Они понимают, что в храме получат психологическую помощь, в которой они нуждаются. Но это не означает, что они должны относиться к вере, как к средству от болезни, как к волшебной палочке. Это отношение неправильное, потребительское…

Если б у меня была возможность пережить жизнь заново, я думаю, что пошла бы по той же стезе. Потому что это такое счастье — здесь работать. Такое удовлетворение, когда мои пациенты, уже подросшие, повзрослевшие, ко мне приходят, и я могу узнавать, как у них складывается жизнь.

У нас, например, даже пара сложилось: девочка из Вологды и мальчик из Москвы, оба излеченные от злокачественных опухолей. Они познакомились в санатории «Русское поле», поженились, у них уже ребенок есть.

Или, к примеру, всем известная Катя Добрынина. Ей врач в ее родном городе сказал: «Не лечите, она все равно умрет», а сейчас она уже 19-летняя красивая девушка. Три месяца после больницы она жила в монастыре, а сейчас поступила в Университет и учится на 1 курсе.

Лечился у нас также парень из Армении, Мнацаканян, после окончания лечения не ходил, не говорил, у него была серьезная депрессия. Родители отказывались возвращаться в Армению, и его, вместе с родными, отправили на реабилитацию в Московский хоспис. А через год, накануне 8 марта открывается дверь моего кабинета: с букетом тюльпанов стоит Мнацаканян! Сейчас, говорят, он в футбол играет во Франции. Представляете? Вот это — счастье…

Моя дочь — врач-гематолог . Она тоже сама выбирала профессию. Закончив школу, сказала: «Я хочу быть врачом» и пошла подавать документы в три медицинских института в Москве. С первой попытки не поступила никуда — я думаю, что тут ее такое «все знаю, все смогу!» (ведь оба родителя врачи) не позволило ей пробиться. А на следующий год поступила — туда, куда хотела. Она, также как и я, любит учиться; у нее есть очень хорошая врачебная черта — не доверять себе, перепроверять. А ее маленькая дочь, моя внучка, уже тоже мечтает стать доктором, и не кем иным!

Источники:

http://www.pravda.ru/society/1204946-onkologia_dety/
http://vse42.ru/articles/29817645
http://fondpr.livejournal.com/37429.html

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector